#интервью

[Интервью] Раушанна Саркеева: «Покрасить стенку покрасить стенке рознь»

20.12.2017

[Интервью] Раушанна Саркеева: «Покрасить стенку покрасить стенке рознь»

В этом году столичными властями были вырублены и продолжают вырубаться зеленые насаждения в связи с реконструкцией дорог на 49 улицах города Бишкек. В начале июля местные жители и активисты требовали прекращения вырубки деревьев по улице Токтоналиева (бывшая ул. Душанбинская) и проведения общественных слушаний. Несмотря на обещания городских властей рассмотреть вопрос протестующих, вырубка деревьев не была прекращена, а протестующие были задержаны и отправлены в Первомайский районный суд. Мы поговорили с одной из участниц митинга «Отстоим Душанбинку» с главой фонда «Городские инициативы» Раушанной Саркеевой о городском активизме, преодолении отчуждения в городском пространстве и праве на город его жителями.

Интервью из журнала Лаборатории си «Изумрудный город».

Джошик Мурзахметов: Раушанна, основная задача фонда «Городские инициативы», главой которого ты являешься, – продвижение идей участия горожан в развитии городов Кыргызстана. Давай для начала определим, что есть город в вашем понимании?

Раушанна Саркеева: Ты знаешь, у меня нет единого ответа на этот вопрос, чтобы использовать его во всех интервью. Наше понимание города эволюционирует. Когда начинали деятельность, мы думали: «Город – это сложная система людей, власти, земли, политики, экономики, культуры, искусства и т.д. Город – это результат договоренности или конфликтов вокруг всего этого». Потом появилось понимание, что город – это everyday drama. Город – это когда каждый день происходит что-то ужасное. Для кого-то город – это просто машина, которая перемалывает его, он должен постоянно работать. Недавно, я ездила во Львов и Ивано-Франковск, где собрались урбанисты и экологи, там мне понравилось определение Ивана Вербицкого: город – это ответ на вопрос «зачем я здесь». У каждого он свой: кто-то в городе, потому что родился и вырос здесь, ему комфортно; для кого-то – это единственный способ заработать, подняться, для кого-то – какая-то американская мечта преуспеть в городе, «победить» его. И я все больше думаю над этим определением и над тем, что справедливость/несправедливость – это то, с чем мы в городе сталкиваемся и из-за чего часто ответ на вопрос «зачем я здесь» не всегда честен, люди могут себя обманывать. Для меня город – это очень сложный организм, но не с точки зрения анатомии, а как система, в которой 1+1 не равняется 2. То есть он дает больше, он очень сложный, функционирует как нейронные сети. Понятно, например, что градостроители смотрят на город как на пространство, для них задача дизайна, размещения – первоначальна. А у планировщиков чуть сложнее: они должны учитывать как люди использовали и используют пространство, какие у них планы на будущее. То есть это не какой-то standalone объект, который просто здесь находится.

Джошик: То есть ваш фокус на город больше не через планирование, а через социологию пространства?

Раушанна: Я бы сказала через взаимодействие. Например, в самом начале, в 2013 году, я участвовала в процессе разработки стратегии города Бишкек, меня тогда пригласили помочь депутатам горкенеша. Мое образование и работа как управленческого консультанта предполагали, что можно в любой ситуации разобраться, если иметь грамотное видение стратегии, и, если все прописать, то все будет работать. С такой точкой зрения я пришла и меня удивило, насколько разные люди говорят о городе по-разному и как часто люди друг друга не понимают. Это была полная мешанина представлений, предложений, мнений о городе. Получилось очень много языков о городе. И поэтому мы прописали в миссии фонда «Городские инициативы», что хотим участия горожан. Но при этом, мы придерживаемся мультидисциплинарного подхода при работе над определенным местом или исследованием, чтобы разные люди, работающие над проектом, умели договариваться и в процессе учиться друг у друга. И очень часто это очень болезненный процесс. Год назад у нас был очень сложный период, когда мы начали работать над исследованием городской среды в малых и средних городах Кыргызстана. Нам было плохо от того, что мы не знали, во первых, как сделать так, чтобы не получился слишком ориенталистский подход, где какая-то умная команда из Бишкека едет исследовать малые города. И второй вопрос – как объединить очень разных людей. Потому что в нашей команде были антрополог Зарина Урманбетова, социолог Салтанат Анарбаева, Айканыш, я и Динара Каныбек кызы (мы называем себя самоучками-урбанистами для упрощения понимания, хотя у нас всё равно у всех очень разный бэкграунд) и Атай Самыйбек – планировщик, урбанпленер по образованию. И нам было очень сложно, но опыт оказался ценным.

Джошик: Помимо того, что ваш фонд занимается исследованиями, еще одна из главных задач – это создание площадки для диалога городских сообществ и муниципалитета. Насколько успешно преодолевались напряжения из-за различия языков как восприятия города, так и принятия решений в городе?

Раушанна: Мы теперь немножко по-другому диалог понимаем, потому что в начале мы подходили достаточно упрощенно. Тогда мне было достаточно того, что мэр Кубанычбек Кулматов целых два дня присутствовал на форуме, всех слушал, комментировал. Советовались, когда разрабатывали стратегию развития Бишкека. Я думала: «Вау, это уже что-то!». При подготовке к форуму 2014-го года мы очень много проводили обсуждений. У нас было 12 секций, по 2 обсуждения в каждой, получается 24 дискуссии с самыми разными людьми. И сначала мы себя, может быть, воспринимали в какой-то мере переводчиками: вот мы сейчас поймем этих, потом других, затем вместе их соберем и договоримся о чем-то, найдем общий знаменатель; чтобы диалог на разных языках и с разных позиций состоялся, нужен общий знаменатель. Кстати, нам очень помог Улан Джапаров (архитектор и художник – прим.), потому что он, все-таки, умеет мыслить на метауровне. На мой взгляд, тема того форума Bishkek Upgrade – самая лаконичная. Она лучше, чем тема, которую мы выбрали в этом году. Bishkek Upgrade – это про то, как жить с тем, что у нас есть, как это улучшить, как сделать некое обновление сознания того, как мы видим город. Например, что три дерева у тебя под окном – это тоже зеленая зона города, а не только парк Ата-Тюрк, за которые ты себя в грудь бьешь, а свои деревья не поливаешь. Осознание этого – это тоже твой апгрейд и апгрейд твоего понимания города. Тогда мы были, возможно, очень наивны, но мы думали, что если есть общий знаменатель или общее стремление что-то делать, то диалог состоится. А сейчас мы понимаем, что кроме общего знаменателя существуют разные мотивации от разных субъектов в городе. И что на самом деле все сложнее.

Джошик: Сложнее из-за того, что то руководство муниципалитета, с которым вы работали, сменилось и диалог стал менее возможным или связано с тем, что когда ты начинаешь создавать эту площадку и с опытом понимаешь, что разные языки способствуют напряжению?

Раушанна: Когда ты говоришь «площадка», ты имеешь в виду наши городские разговоры-форумы?

Джошик: Да, в том числе.

Раушанна: Когда в городских разговорах («Городские разговоры» серия неформальных площадок для обсуждения актуальных вопросов развития города – прим.) участвовал мэр Кулматов или городские службы – это было возможностью для мэрии показать, что она открыта. В 2014-ом году это было очень важно. Это сейчас мы говорим о «праве на город», что нам недостаточно Генплана, нам нужно, чтобы законы работали. Потому что мы сами стали это лучше понимать. А три года назад нам показывали Генплан – мы уже были очень счастливы. Когда я говорю «мы», имею в виду «горожане». Когда мэр вышел и стал в сомах и в килограммах объяснять, как работает «Тазалык», все тоже обрадовались, что теперь можно открыто смотреть и понимать, как все работает, может быть как-то контролировать. Но сейчас руководство сменилось и сразу закрылось. И поэтому я говорю о разных мотивациях. Я, может быть, до сих пор не понимаю, в чем была мотивация предыдущего мэра быть настолько открытым с людьми, пытаться как-то вовлекать их, хотя все-равно это было сделано не глубоко. Может он себя пиарил, может быть на тот момент у него была задача завоевать доверие граждан. Или потому что он понимал, что многое, что он делает, не будет образцово-показательным. Но понимаешь, для меня в ситуации с Душанбинкой фиаско состоит в том, что решение отремонтировать 49 улиц принимала команда Кулматова. Это же не Албек Ибраимов придумал на самом деле. Он начал реализовывать, это было его решение ни в коем случае не уступить ни метра жителям на Душанбинке. Но постановление о ремонте 49 улиц подписал Кулматов. Потому что он был вот в этой урбанистике и ему казалось, что он начал понимать как действует город, советовался с архитекторами, урбанистами, чтобы разгрузить город, потому что все жаловались на пробки. Но, понимаешь, исполнение людей среднего звена, Бишкекглавархитектуры, например, – это такой показатель непрофессионализма, того, что у нас привыкли, что город – среда быстрых денег, где нужно просто быстро строить. И люди на среднем звене не посмотрели как обстоит ситуация на этих 49 улицах: как люди живут, какая дорога, где деревья. Они воспринимали город как схему, карту, сетку, просто сделали метки, где решили разгрузить дорогу. И это было то, из-за чего я больше всего расстраивалась. «Мы строили, строили и ничего не построили». Это все очень легко испаряется, шаткая мотивация теряется, она встречает другую мотивацию «срочно сделайте» и все делается спустя рукава. Когда-то нам японцы советовали не расширять дороги, исходя из того, что у Бишкека очень ограничен бюджет. Но как только появился китайский грант, решили, что можно тратить деньги на асфальт и расширять дороги. Сейчас у нас с мэрией диалог фрагментарный. Когда им «удобно» посоветоваться с общественностью, они советуются или делают вид, что советуются. Когда неудобно – не советуются. Вот, например, меня критиковали, что по Душанбинке идет такая «война», а я выступаю за диалог, за компромисс. Но когда я ходила в Бишкекглавархитектуру, я видела их беспомощные лица: «Деньги же есть, план же есть, все утвердили, ну как мы теперь?». И, с другой стороны, я видела как они боятся, не могут перекричать возмущенных жителей, сами не понимают, что делать. Когда начались протесты со стороны жителей, я стала думать, что самое человечное и грамотное решение со стороны мэрии было бы – разработать компромисс: «Хорошо, здесь не помещается четыре полосы, мы нарушаем экологические стандарты и санитарные нормы, да. Мы не посоветовались». У меня уже 4 года мечта, что хоть один чиновник выйдет и скажет: «Ребята, я не знаю, что делать, давайте подумаем вместе». Но пока у всех: «Я знаю что делать, это моя работа». Они жутко боятся признать себя некомпетентными. Мы же видим, как такие диалоги происходят в других странах, конечно, можно увидеть, что многие диалоги очень формальные, но есть же примеры, когда это реально получалось. Например, в Цюрихе, где участие горожан – это незыблемая основа, которую все знают и уважают. Там тоже была ситуация, когда не могли договориться насчет Генплана. Мэрия посадила всех на несколько дней за круглый стол. Конечно, они не могли биться за каждый сантиметр, но они договорились о базовых принципах. Вот это я называю диалогом. Очень важно, чтобы в диалоге одна сторона слышала и отвечала другой. А у нас происходит так: на протестах одна сторона орёт, а другая – гнет свою линию. Наша власть думает, что она проинформировала общественность, опубликовав на АКИpress статью о ремонте 49 улиц. И получается, что бабушка с Душанбинки должна была сама найти эту информацию, прочитать и пойти по всем инстанциям, чтобы узнать, что это за проект.

Иллюстрация: Малика Умарова

Джошик: Я к власти очень скептически отношусь. К сожалению, наверное, не верю в диалог, для меня власть – это рупор высокого модернизма как машины экономической эффективности. Выстраивание диалога с властью – это прежде всего культура участия, требование своих политических прав. Знаю, что вы определили такой термин как «шаарман» – новая прослойка горожан, активно поднимающих проблемы города и его жителей, и пытающихся изменить жизнь к лучшему. В ваших исследованиях городов Кыргызстана я нашел еще любопытную цитату, где говорится, что «если горожане не довольны качеством предоставляемых муниципалитетом услуг, то сталкиваются с недовольством своих сограждан и получают такое клеймо как «пикетчики». И шаарманы в Нарыне «вместо того, чтобы кому-то говорить, что и как делать, решили начать свою деятельность». Насколько важна формулировка требования политического характера, кроме того, что шаарман является активным участником? Я думаю, может быть, ты начнешь с того, что такое для тебя «шаарман»?

Раушанна: Мы придумали это одновременно с концептом форума. Мы задумались о том, кто они, все те, кого мы хотим собрать. И получилось что это те, кто думает о городе, знает его, делает что-то для изменения ситуации, желательно в лучшую сторону. Слово состоит из двух кыргызских слов – «шаардык» и «каарман» (в переводе на русский язык: «шаардык» – «городской», «каарман» – «герой» – прим.). Мы их соединили и получилось шаарман – человек, знающий город.

Джошик: То есть, другими словами, – это партисипация, то же самое сообщество, которое требует, знает и делает.

Раушанна: Да, здесь есть партиципаторность, но не только. После форума мы говорили, что шаарманом может быть и человек из мэрии, то есть, здесь нет противопоставления с мэрией. У шаармана должна быть мотивация благих намерений. Можно обвешать город своими баннерами и сказать, что ты заплатил деньги в городскую казну. Или можно облепить город наклейками «Түкүрбө» (в переводе на русский язык: «Не плевать» – прим.), и считать себя красавчиком. Хотя эти наклейки навеяны чем-то советским, агрессивно-запрещающим, типа: «Не смей плеваться!». Мы не претендуем на истину, люди могут пользоваться, дополнять этот термин. На самом деле, когда мы расписывали форум, мы подумали о том, что нам нужна своя кыргызская урбанистика. Например, Санкт-Петербург берет кальку со Стокгольма, Алматы еще откуда-то, и мы, кажется, тоже ориентируемся на другие города. Но нам нужно свое, в том числе и термин. Потому что «активист» в регионах воспринимается негативно. «Урбанист» – незнакомое слово. Когда мы делали первый урбан-форум, я получила столько комментариев в стиле «что это за урбан, слово иностранное».

Джошик: Еще хотел уточнить что за форум «куттуу» городов?

Раушанна: Это о том, что у каждого города есть что-то свое, уникальное. Балыкчы не надо стремиться стать Бишкеком, у него есть свой «кут», свое «благо». Это очень смешно, потому что похоже на всякие психологические гештальт-практики. Что-то в духе того, что нужно принять себя, что Майлу Суу – это Майлу Суу.

Джошик: То есть это не имеет позитивистскую коннотацию?

Раушанна: Что все должны быть счастливы? Нет. Это просто случился такой русский перевод. «Благодатные города» очень сложно звучало. Мы на форуме говорили о том, что у каждого города свой «кут» для своих горожан. Вот пример, если ты читал лонгрид про Балыкчы. Несмотря на то, что там достаточно тяжелые условия (дядя моего мужа живет там, и я вижу как они живут), многие горожане говорят, что им там хорошо, нравится. Когда мы проводили воркшопы с детьми в Балыкчы, они рисовали мост через Иссык-Куль, похожий на тот, что в Сан-Франциско. И мы понимаем, что люди смотрят фильмы, копируют, им хочется прогресса. Вот именно в это мы упираемся. Кто как для себя понимает «благо», «прогресс». Вот почему в Бишкеке все говорят: «Классно, что дороги делают, это же прогресс». А это не классно, если посмотреть на то, какой Бишкек для кого. В Бишкеке должно быть комфортно пешеходу. Кризис возник из-за того, что город сильно изменился, изменилось его население.

 Джошик: Ты говоришь, что есть желание блага. Насколько это соотносится с пониманием городского пространства как преодоления социальных различий. Не уходит ли это в некую деполитизацию, когда думают, что если разукрасим город, то заживем как на условном «западе»?

Раушанна: Ни у кого из шаарманов нет такого подхода. Может, только у молодежи. Просто шаарманы, которых мы знаем в Бишкеке, и с которыми мы познакомились в других городах – они очень разные. Некоторые из них довольно активно участвуют в политической жизни. Да, есть такое представление о нас, что мы такие наивные – лавочку поставили и радуемся. Но знаешь, чтобы лавочку поставить столько сил надо. Я вот недавно подумала, почему бы не выпускать какие-то комиксы? Просто у меня был кризис. Нельзя активистскую деятельность считать профессией, потому что тогда я буду зависеть от грантов. И я подумала о бизнесе. Стала копать историю комиксов: во Франции, например, насколько они все-таки во все времена, особенно в 60-е, были политически острые, актуальные.

Джошик: Да, там «новые левые» сделали большой шаг для того, чтобы любое искусство стало демократичным.

Раушанна: Ты говоришь, что раскрашивать город и ставить скамейки не решает ничего. Но понимаешь, если человек относится к городу только как к череде препятствий по пути из дома на работу – вот от этого человека даже до человека, который ставит скамейку для соседей тоже есть определенный путь. Путь, который показывает, что то, о чем ты хочешь заботиться, уже не просто твоя квартира, не просто твоя лента в Фейсбуке или Вконтакте. Это важно. Пусть у нас нет готовности к равноправному диалогу или участию/влиянию. Но, кстати, эта ситуация гораздо лучше в айыльных аймаках. Там люди действительно участвуют. Они понимают, что определенные деньги собираются в том числе с них, часть выделяется из бюджета и что именно они, как местное сообщество, должны договариваться, что им в этом году важнее – скамейка или колонка. Здесь начинается культура участия. Поэтому если скамейку кто-то поставил просто так для красоты – хорошо, пусть она будет. Она хотя бы сама по себе, как некий объект, может быть, будет что-то менять. В смысле, его (объекта) же судьба начинается позже. Мы со «Слониками» работали, но мы же не можем там все время быть. И видишь все совсем по-другому вышло. Хотя сначала был хороший эффект, но потом сошло на нет, в том числе из-за стройки. И если кто-то поставил скамейку, при этом договорившись с соседями, он уже на самом деле шаарман. Я, например, у себя во дворе тоже пыталась сделать это. Это настолько трудно со всеми договариваться. У нас три подъезда в девятиэтажке. Я обошла все квартиры, всех спрашивала, знакомилась. Это было очень тяжело. То есть разница еще в том, как ты это сделаешь. Окей, Basicolors разрисовали что-то, людям кажется, что от этого город стал красивый, няшный. Я пошла в один из этих дворов и пообщалась с жителями. Во-первых то, что жители прислали сами заявку – это уже хорошо. Я с Витей (Виктор Цой – граффитист, прим.) общалась, он говорил, что когда они готовят проект, то следят за тем, чтобы жители тоже участвовали. Потому что по требованиям заявку на программу Фонда «Сорос-Кыргызстан» «Граффити на стене моего дома» подают домкомы. И очень часто есть большой разрыв между домкомами, их действиями и жителями. Представь, чтобы подать на эту программу людям надо хотя бы договориться. Они уже включаются в то, чтобы над этим думать: «А что нам здесь нужно?». Потом они начнут думать над тем, что им нужно на улице, что им нужно в городе. Ты говоришь, критическая масса есть. Да нет ее. Мы вот на таком этапе топчемся: здесь первые шаги, там первые шаги. И я не знаю сколько еще времени пройдет, 2 года или 5 лет, когда люди начнут понимать, когда будет критическая масса, гражданское общество и т.д. Поэтому я говорю «покрасить стенку – покрасить стенке рознь». Если бы Basicolors просто договорились с одним человеком, обещая разрисовать стену, то это, конечно, все фигня – никакая не урбанистика, никакое это не участие граждан. Но они, во-первых, принимают заявки, во-вторых, есть требование, чтобы это было желание не только домкома, но и жителей. Потом они рисуют не то, что хотят, а то, что они обсудили с жителями, то, о чем договорились совместно.

Джошик: Кстати, я вспомнил, что когда ходил фотографировать граффити в микрорайоне Джал, я обнаружил стенку, разрисованную Basicolors. И она казалась мне сценой – такой хипстерский подход. Но там бабуля дорисовывала и привносила свои элементы.

 Раушанна: Вот! Не кто-то пришел и нарисовал жителям, а они, жители, в этом сами участвовали. Я ходила на Космос с девушкой из Греции, там тоже есть граффити Basicolors. Когда мы стояли у стены, подошла жительница, стала вдохновенно рассказывать про рисунок, про дом и многое другое. Может их рисунки не такие крутые как у Doxa. Но Doxa по заказу рисует кому-то, и жители ходят по городу и натыкаются на них. А тут граффити этого конкретного двора, сообщество было в этом задействовано, оно соотносит себя с этим – это очень важно. В Бишкеке же есть кризис идентичности. Очень редко, когда человек говорит: «Я бишкекчанин». Мы в каждом городе спрашивали: «Вы кто?». Они говорят: «Я член своей семьи», «Я кыргызстанец», «Я патриот». Практически не было ответа: «Я балыкчинец, бишкекчанин и т.п.». А это с вот таких маленьких вещей начинается – подружиться хотя бы в своем микрорайоне или в своем дворе.

Джошик: Самый болезненный вопрос – про Душанбинку. Ситуация с наглой вырубкой деревьев со стороны власти. Это на мой взгляд показало, что диалог горожан с властью возможен до тех пор пока в интересы власти не входят деньги, бизнес. Еще больше меня удручает аполитичность самих горожан, думаю, это связано, в том числе, с тем самым кризисом идентичности. Есть ли какие-либо у вас стратегии или мысли как преодолеть эту отчужденность?

Раушанна: Просто тяжело быть «тяни-толкаем». Типа вот мы не отчуждены, вы, горожане – отчуждены, ну-ка, давайте быстро втягивайтесь. Мы же тоже горожане. Мы пока делаем то, что именно мы можем делать. В конце августа собралась «Инициативная группа за зеленый Бишкек». Я просто позвонила всем, в том числе вам (имеется в виду Лаборатория си – прим.) И это тоже очень трудно. Вы, кстати, не приходили на встречи. Вот понимаешь, даже люди, которые вроде в этой критической, такой «полукритической сотне» (смеется – прим.), тоже друг с другом не всегда могут найти общий язык. Как преодолеть отчуждение? Понимаешь, мне даже в этом Грин Бишкеке (имеется в виду инициативная группа – прим.) тяжело. Потому что это очень невыгодная позиция, когда ты один что-то понимаешь и пытаешься до всех докричаться и донести что-то. Вы с Каличей Умуралиевой (глава общественного фонда «Наше право» – прим.) общаетесь? На мой взгляд, вы должны очень тесно с ней общаться и смотреть, что она делает. Потому что она делает такие вещи, которые мне не снились. У них, например, есть консультационный центр. Джошик, к ним в день минимум 3 человека приходят консультироваться – простые жители и домкомы. У них возникают разные вопросы по поводу их дома, двора, крыши. Понимаешь, 3 человека в день! Они очень крутые. К нам никто же не приходит толком, только если какую-то собирушку не организуем. И вот если говорить про право на город и отчуждение, оно же отсюда начинается, с твоего дома, с того интересно ли тебе, что в твоем дворе происходит. Поэтому я не могу тебе красиво, гладко ответить, что у нас есть стратегия и т. д. Нет, потому что мы до сих пор не понимаем в чем корень проблемы. И если пытаться говорить, что корень проблемы в том, что люди апатичные, аполитичные – это очень невовлеченная позиция. И может поэтому со стороны кажется, что мы буксуем. Но на самом деле мы просто берем время подумать, чтобы не наломать дров. Даже когда я начала оценку деревьев, я поняла, что основная проблема не решена, поэтому даже это делать мне опять тяжело, будто я одна против всех борюсь. Это очень ресурсно и эмоционально и по времени, когда ты один, ну или вас очень мало. Недавно меня спросили в чем основная проблема, или она может не одна, или в чем сейчас состоит вызов. Я начинаю думать и понимаю, что, может быть, с одной стороны, вызов для города в том, что он не знает, как решить эту ситуацию с натиском, жалобами и т. д. Но, с другой стороны, вызов и в этой ситуации и в любой другой. Может завтра белок начнут отстреливать. Любая проблема может появиться. Может быть вопрос в том, что за эти 25-27 лет, на самом деле, у нас не появился этот механизм участия горожан. Городские разговоры – не работают, форум – не работает, письма – не работают, сходы не всегда работают. Кто с нами должен говорить? МТУ, мэрия, депутаты – кто? Как работать через депутатов? А как нам самим во дворе работать? Понимаешь, вот ничего нет. И все люди, которые пытаются что-либо делать, ходят к Каличе Умуралиевой или Калича ходит сама. Всё. Больше ничего нету. И для меня в этом проблема. Например, мы хотим посчитать сколько деревьев на улице города. Чтобы эту информацию донести до горожан, что я могу использовать? Почти ничего, кроме доступных мне способов. У меня же нет много денег, чтобы пойти на телеканал. Я больше начинаю думать, что, возможно это вызов не мне, а нам, горожанам. Даже если мы хотим участвовать, у нас не сразу получится, мы пока не знаем как сделать, чтобы получилось. Для меня в этом есть вызов.

Джошик: Напрашивается вопрос по поводу концепции «права на город». В Латинской Америке есть хороший пример как горожане активно участвуют в процессе принятия решений на законодательном уровне. Может для нас это одно из решений – говорение, требование своих прав на общественное пространство на законодательном уровне.

Раушанна: Чтобы было на законодательном уровне, чтобы могли требовать или как мы можем требовать? Или от кого требовать, или кто должен выполнять? Что должно быть прописано? Например, я сейчас хочу начать инициативу, чтобы у нас был принят на уровне Бишкека, я не знаю, как это должно правильно называться, постановление, порядок, стандарт или регламент проведения общественных слушаний градостроительной документации, планов. Будете арык менять – проводите слушание. Будете тротуар менять – проводите. Дорогу строить, выдавать разрешение строительной компании на строительство – проводите. Вы знаете, что существует Устав местного сообщества города Бишкек? В этом документе написано: вы можете выступить с правом законодательной инициативы. Я, когда начала копаться, думала, что нужно тысячу подписей собрать. Ничего не нужно. Идешь в мэрию, говоришь: «У меня законодательная инициатива». Они обязаны создать рабочую группу. Кто этим пользуется, даже из активистов? Никто. Я попробую, потом напишу получилось или нет. Мне интересно как отреагирует мэрия. Пока эту идею я рассказала нескольким депутатам Они говорят, что поддержат меня, хотя на них у меня очень мало надежды. Я же делала презентацию про правовое зонирование, и, более незаинтересованной аудитории я не видела, потому что, когда ты с ними говоришь, видишь верхушку айсберга: они сидят в кабинете и слушают тебя, но внизу, под водой – их бизнес, разные договоренности, семейно-клановые отношения.

Джошик: Одна из форм аккумуляции и неотчужденности права на город, на мой взгляд, были замеры улиц с помощью тепловизора. И подобные инициативы могут активизировать процесс требования на общественные пространства.

Раушанна: Инициатива – это когда ты уже готов вкладывать свое время, силы и ресурсы, чтобы ее осуществить. И если тебе нужна помощь от властей, то пускай у властей будет хотя бы юридическая возможность. У них сейчас этого нет. Например, у Агентства по развитию города есть стимулирующие гранты на то, чтобы жители многоквартирных домов чинили свое имущество, латали, например, крышу, лифт. Хорошо, но если жители хотят в их районной библиотеке организовать курсы? Нет, на это не могут дать. Почему? Потому что юридически так прописано. И все очень отрегулировано, потому что чиновникам важно то, как они отчитаются о потраченных деньгах, чтобы там было все в порядке. На поддержку инициатив, не только физический ремонт, но и какие-то нефизические вещи, например, культурные мероприятия в районе для мэрии – это риск, потому что нельзя четко прописать в сметах. Хорошо было бы, если бы мэрия пошла на риск. А поддержка сообществ должна быть от таких же сообществ. Например, в замерах нас поддержал Kloop, Юнисон Групп предоставил тепловизор, они же замерили, а мы интерпретировали. Что такое преодоление отчужденности? Это ты заявляешь что тебе не нравится, что ты хочешь с этим делать. Как сейчас люди считают, что преодолевают отчужденность: с помощью социальных медиа, посты, лайки. Для меня это большой вопрос – это ли преодоление отчужденности? Демонстрирует ли это, что люди задумываются или нет?

Leave a comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

девятнадцать + 8 =