Сергей Шабохин: «Есть художник-активист и есть активист-художник – и разница принципиальна»

интервью культура 14.12.2017

Сергей Шабохин: «Есть художник-активист и есть активист-художник – и разница принципиальна»

В сентябре 2017 года в Ботаническом саду Бишкека прошел международный public art фестиваль «Арт Проспект – Бишкек: зеленые зоны – новое дыхание», организованный ОО ArtEast при поддержке CEC ArtsLink. Фестиваль является частью международного проекта Арт Проспект. После фестиваля мы поговорили с его участником – художником, куратором и арт-активистом Сергеем Шабохиным из Беларуси о фестивале, его художественном проекте ST()RE, публичном пространстве и ответственности работников культуры.

Интервью из журнала Лаборатории СИ «Изумрудный город».

Диана Ухина: Расскажи, пожалуйста, про твой проект ST()RE, созданный для public art фестиваля (международный public art фестиваль «Арт Проспект – Бишкек: зеленые зоны – новое дыхание» – прим.). Он является частью большого художественного проекта, который ты реализовываешь в разных городах и странах. Какой основной художественный прием используется в данной работе?

Сергей Шабохин: Проект ST()RE – это такой длительный проект художника-путешественника, который я начал в 2010 году. Проект посвящен невидимым слоям истории, которые стараюсь выявить с помощью конструкции «музея» в публичном пространстве в виде витрины. В данном случае витрина является ключевым образом. «Store» как магазин на английском, но здесь также есть намек на слово history. Витрина может быть самой разной и, в зависимости от проекта, она меняется: коммерческая витрина, религиозная, образовательная, музейная, научная, политическая.

Витрина важна как образ бокса, в который можно поместить самые разные объекты. Она так или иначе образует со зрителем дистанцию, усиливает значимость помещенных объектов, привлекает человека. Благодаря этому можно рассказать о чем-то, что скрыто. Я езжу по разным странам, городам и нахожу какие-то истории, которые будоражат меня, и, чаще всего, они не проговариваются, являются забытыми. Например, в Кракове витрины прикреплялись к декоративным памятникам в трех точках города. Эти памятники установлены в местах, насыщенных историческими контекстами, где происходили и трагедии, в том числе, но вдруг там ставятся декоративные памятники, скульптуры, которые там не должны быть. Я к ним прикреплял свои витрины, «витрины-паразиты». В определенной мере, они становились частью этих памятников, но, так как внутри витрин много разных объектов, фотографии, репродукции каких-то исторических документов, то эти витрины наделяют памятники историческими свойствами. И, горожане воспринимают его так, как будто бы он посвящен определенной трагедии или истории. У каждого проекта есть свой номер. ST()RE №1 казался зрителям местом трагедии, они стали приносить к витрине цветы, свечи, потому что считывали определенные коды. Витрина номер два находилась возле памятника Скарге (польский католический теолог, писатель прим.), и критиковала фаллогоцентризм. Некоторые воспринимали его как антирелигиозную акцию и, однажды монашки пытались опрокинуть витрину. Третья витрина прикреплялась к фонтану на рыночной площади. Многие считали, что это какая-то коммерческая витрина-распродажа. Внутри речь шла о коммерциализации истории. Была также витрина в Швеции (ST()RE №5), посвященная изобретению в студенческом городке прототипа адронного коллайдера. В Санкт-Петербурге в рамках этого же фестиваля Арт Проспект в 2015 году я делал политическую витрину, напоминающую объект, где могли бы располагаться огнетушители. Такой объект-клетка, который хранит в себе последние секции забора на улице Новороссийской как символа последних десятилетий российской истории. Все это напоминало монумент Немцову на мосту в Москве, я использовал похожую эстетику стихийного монумента, и сам же его уничтожил золотым спреем. Это образ того, как монумент на «мосту Немцова» уничтожался черным баллончиком. Те, кто уничтожают монумент Немцову – они пропутинские, прогосударственные, проимперские. Сегодня в России цензура сакрализована, так почему бы золотом все не поливать? Это ST()RE № 7, называется «Золотая цензура». А восьмой объект как раз таки в Бишкеке.

Диана: А в чем специфика ST()RE №8 в Бишкеке?

Сергей: Здесь также важны невидимые истории. Если в Кракове это Аушвиц, трагедия падения самолета с президентом Польши в Смоленске и другие сюжеты, то в Бишкеке меня интересовала невидимая работа экологов и активистов. Они, конечно, находятся в публичном пространстве, являются видимыми. Но хотелось все это выявить, сделать более заметным и продемонстрировать определенное возникновение гражданственности в виде образа такого парника. Парник с экзотическими растениями, которые сейчас нуждаются в охране и усилении – это гражданские силы, которых пока что мало в Бишкеке. Зная, например, характер кыргызстанцев, которые могут сместить президента, если они им недовольны, очень быстро, в контраст мне как белорусу. И эти же люди, жители Бишкека не могут подняться и выставить свои принципы городским властям, чтобы были приняты решающие законы об озеленении, в отношении выбросов и прочее для спасения себя, здоровья близких, детей. Небольшие, очень редкие голоса экологов, активистов, которые борются, конечно, слышимы. Мне кажется, что их недостаточно, но может я и не прав, поскольку изучал все через интернет. Но мне показалось, что их деятельность экзотична для самого города – их арестовывают, люди не понимают, что это очень важно, что активистские формы работают на спасение всех. Парник – это образ гражданственности, которая пытается сопротивляться дикости внешнего, пытается выжить и усилить свои идеи.

Ботанический сад им. Гареева. Фото: www.shabohin.com

Диана: Я коротко прокомментирую по поводу гражданского общества. На мой взгляд, в определенных секторах у нас оно довольно сильное. Например, у нас есть гендерные активисты и гражданское общество, которое имеет некоторые рычаги влияния на государственные процессы. Соответственно, ты ожидаешь, что когда какой-то вопрос достигает критической массы или критической ситуации гражданское общество может дать ответ или задержать процесс. Например, принятие законопроекта об иностранных агентах было приостановлено, причиной тому, в том числе, явились усилия гражданского общества. Да, проект закона отправляется на доработку, но в итоге уже 5 лет как его не принимают. А вот относительно города и зелени оказалось все очень шатко. Хотя, казалось бы, разные инициативы работают с темой города, проводятся урбан-форумы. Его организаторы сотрудничают с мэрией, с Агентством по развитию города, с различными институциями, но, к сожалению, когда дело дошло до конкретного действия относительно городского пространства, оказалось, что этот сектор особо не имеет никаких способов повлиять на процесс. И что сейчас остается делать? Осмыслять. Я знаю, что появилась инициатива, которая встречается два раза в месяц, чтобы формировать видение города, вырабатывать политику работы в конкретном направлении. Здесь, наверное, еще  проблема в том, что многие люди, живущие в городе, не воспринимают зелень как что-то критически важное. Поэтому десять человек, которые пытались остановить вырубку, воспринимаются больше как фрики, нежели те, с кем остальные вышли бы солидаризироваться. Здесь много вопросов. В том числе, вопрос городской идентичности – насколько она усложненная. Насколько ты воспринимаешь город за пределами определенных объектов – твоего дома, твоей работы, и может быть пары публичных мест. Вырубка в городе шла жуткими темпами еще до случая с Душанбинкой. Но, видимо, поскольку это происходило на центральных улицах, то не воспринималось как что-то проблемное. Помимо остального, это еще и восприятие города в модернистской логике. «Нам нужны дороги, высокие бизнес-центры, нужен современный город. Зеленый город – это не современный город» – такие аргументы я слышала, когда вырубали деревья, со стороны людей, поддерживающих эту политику. Сформированное капиталистическим видением понимание города, как пространства по извлечению прибыли и, соответственно, ускорению и уплотнению.

Сергей: Хотел бы уточнить, что готовил проект дистанционно, через интернет. Каждый свой проект я готовлю дистанционно до приезда в страну, опираясь на общение с местными, в данном случае с экологами, историками и теми, кто здесь находится. Перед Бишкеком разговаривал с кураторами, с которыми мы нашли очень много материалов. У меня сложилось впечатление об этой экзотичности понятия гражданской общности. Какая именно ситуация в Бишкеке я не знал, но с твоим комментарием стало более понятно. Для меня еще важно построить образ экзотических растений, которые символизируют не столько самих активистов, но их идеи, которые в нем возникают, усиливаются и вырываются наружу. Второе название бишкекского проекта – «Реконструкция оранжереи (Теплица гласности)». ST()RE № 8 – это теплица гласности, где рождаются новые способы коммуникаций, активизаций, стратегий борьбы, образования, ликбеза – что неоценимо важно.

Диана: Насколько для тебя в данном проекте важен зритель?

Сергей: В этом проекте необходима зрительская реакция. Как я рассказывал в Кракове зрители приносили цветы, а другую витрину хотели уничтожить. Всегда реакция зрителя как-то фиксировалась. Но фестиваль (в Бишкеке прим.) был очень коротким, и не все смогли посмотреть витрину в том виде, в котором она была. Поэтому мне важна активизация разных порталов. Например, то что вы берете у меня интервью и, чтобы материал находился в интернете. Это помогает найти профессионального зрителя, активистов, тех, кого эта работа может задеть, потому что та информация, которая там размещена, может возмутить или воодушевить. Еще мне всегда важно немножко обмануть зрителя, потому что чаще всего проект не подписывается как художественная работа. Зритель просто сталкивается случайно с ним, он (объект) притворяется, например, витриной магазина. В Бишкеке надписи были помещены на изображение растений из оранжереи и, возникало впечатление, что это какая-то информация о растениях, поливке и прочее. И, люди, которые подходили к этим карточкам, обнаруживали совсем  другое – фрагменты критических статей из интернета, посвященных экологической, можно даже сказать, катастрофе в Бишкеке.

Диана: Технический вопрос про оранжерею. Когда мы пришли посмотреть на работу не в день фестиваля, внутри витрина была пустая, все растения убраны. Когда ты планируешь такие проекты или конкретно этот проект, какая предполагается его поддержка в дальнейшем? Кем она должна выполняться? Насколько он планируется долгосрочным и важны ли растения, которые внутри? Или они не критичны, а важна сама витрина в виде оранжереи с наложенной информацией?

Сергей: Я узнал о том, что их уберут практически сразу после завершения фестиваля, как только растения туда внесли. Это не совсем соответствовало нашим договоренностям. Да, фестиваль закончился, кураторы сделали что смогли, но договоренность с Ботаническим садом была такова, чтобы витриной пользовались по назначению. Они сказали, что боятся оставить их внутри сейчас, потому что там нет должной охраны (замки, решетки). Также по их словам это связано с тем, что скоро начнутся холода и растениям это не пойдет на пользу. Хотя очевидно, что они боятся за сохранность. Спрашиваю себя теперь, почему они не заявили, когда мы создавали совместно с ними витрину, чтоб мы приняли при создании конструкции антивандальные меры, прикрепив замки и установив решетки внутри. Работа, кстати, только выиграла бы от этого. Образ стал бы только драматичнее. Но витриной, по договоренности, будут пользоваться для выращивания растений в дальнейшем. Это тоже была одна из моих задач, чтобы произведение было, в том числе, утилитарно. Вообще характеристика этого фестиваля в том, что почти все созданные работы утилитарны; чтобы они остались и нужны были Ботаническому саду. То же, что по завершении фестиваля сразу же убрали растения, было, с одной стороны, мне непонятно, с другой стороны, понятно.

Диана: То есть витрина-оранжерея технически выполнена так, что ее можно использовать как место для хранения растений?

Сергей: Абсолютно, она создавалась именно таким образом. Сама администрация выбрала место, помогла выбрать конструкцию, учитывала свет, полив и проветривание. Все это создавалось вместе с ними. Исходя из моей концепции, этот парник точно повторяет пропорцию большой оранжереи – это уменьшенная ее копия. Сама оранжерея старая и находится в аварийной ситуации, к чему тоже хотелось привлечь внимание в рамках проекта.

Диана: Твоя работа в определенной степени преодолевает границу между искусством и повседневностью. Она утилитарна, включена в повседневную практику публичного пространства. И здесь хотелось бы прояснить, как ты понимаешь публичное пространство?

Сергей: Проект ST()RE как раз целиком об искусстве в публичном пространстве. В рамках концепции я стараюсь создавать объекты так, чтобы они притворялись чем-то сделанным не художником. Будто это всегда здесь было. Может быть это сделали активисты, экологи или простые люди. Чтобы объект мимикрировал с повседневностью, и у людей не возникало ощущение, что они столкнулись с искусством. Ведь люди часто полагают, что между искусством и зрителем есть дистанция, но, если сразу не заявлять, что перед случайным зрителем представлено художественное высказывание, то реакция зрителя будет более непринужденной (вплоть до вандализма). Если работа подается не как художественное произведение, то зритель может с ней взаимодействовать. Он не ощущает при этом непонятной привнесенной сакральности, как это обычно происходит. Публичное пространство – пространство тысячи глаз, тысячи умов. Альфред Хичкок говорил, что он всегда делает свои фильмы очень тщательно и много консультируется с разными специалистами. В Голливуде принято считать что зритель дурак, что его можно обмануть. Но Хичкок считает зрителя самым умным организмом, который состоит из множества профессий. И всегда найдется тот самый «хирург», который обнаружит в фильме грубую ошибку. Он понимает, что нужно воспринимать зрителя как сверхинтеллектуальный организм.

Диана: Когда ты делаешь работу таким образом, чтобы она не воспринималась как художественная, то понятие ответственности художника становится особенно актуальным. Стирание маркировки между искусством и неискусством, когда объект может восприниматься как нечто «порожденное» местом ведет к вопросу о послании художника и реакции на это послание.

Сергей: Часто и много говорят об ответственности культурных работников перед кем-то. Но кажется, что нужно меньше требовать ответственности от художника по поводу внешних факторов. У художника много внутренней ответственности. Есть разного уровня ответственности: перед собственным видением и путем, перед логикой искусства и армией культурных работников и прочие, которые легко можно нарушать, конечно. Важна ответственность перед зрителем, потому что все произведения необходимо публиковать и экспонировать, заявлять их как произведения. Все зависит от того как художник работает. Например, кому-то нужно говорить про моральную ответственность, а кому-то нет. Некоторые принципиально работают с циничными/аморальными вещами. А вот в контексте художника-активиста говорить об ответственности, конечно, важно и нужно. Важно оценить эффективность стратегий, которые художник-активист использует. Но и тут есть художник-активист и есть активист-художник – и разница принципиальна. Например, я сделал критическую работу с памятником в публичном пространстве. Это не значит, что теперь все мои работы будут повторять найденный образ. Как раз наоборот, больше таких работ не будет. А вот активисты-художники могут вооружиться этим найденным художниками инструментарием и через свое творчество регулярно  использовать его, создавать свои уже более политические, а не художественные высказывания. Поэтому для меня суть активистского искусства – создание новых художественных, эффектных критических образов, стратегий, создание острых и эффективных высказываний. Хотя, эффективность и эффектность здесь тоже условны. Потому что художники создают часто принципиально неэффектные и неэффективные высказывания. Работа может быть не эффективной, но стать программной для автора.

Вопрос эффективности и ответственности сложен по отношению к искусству, потому что оно стремится отвергать подобные догмы. Однако, категория полезности тоже иногда неплоха. Этот фестиваль целиком состоит буквально из «полезных работ». Это был взгляд кураторов и организаторов, финансировавших этот проект. Все видят плачевную ситуацию с Ботсадом. Поэтому было решено пригласить многих художников с произведениями уже не так относящимися к искусству, а скорее к архитектуре, дизайну – и это очевидно не критические произведения. В этом был подход, что сделало фестиваль не только об искусстве, но шире, о визуальной культуре, архитектуре зеленых насаждений, городской культуре и много о чем. Поэтому я не думаю, что данный фестиваль в классическом понимании можно строго определить как «фестиваль паблик арта». Это скорее фестиваль экологии и культуры в публичном пространстве.

Диана: Да, после открытия фестиваля мы с коллегами, осмысляя его, тоже пришли к такому пониманию. Это скорее активистское, экологическое, культурное действие, которое важно в репрезентации Ботанического сада в современном контексте города. Понятно, есть вопросы к некоторым работам «почему это» и «почему здесь», но, в целом, важен сам акт.

Сергей: Да. Я как раз постарался создать произведение, которое притворяется утилитарным. Поэтому оно получилось двояким, с одной стороны, полезным для использования в дальнейшем, с другой стороны, оно обладало критическим потенциалом, как мне казалось, привнося необходимые фестивалю контексты, фиксируя новейшую историю борьбы за город.

Диана: Твоя работа оказалась определенной точкой, с которой зритель может начать больше рефлексировать относительно конкретного пространства или события, произошедшего в городе. Именно поэтому мы предложили тебе поговорить. На наш взгляд важно обсуждать такие вещи, артикулировать их. В том числе, слышать позиции и интенции художника, включившегося в проект. Понятно, можно увидеть это и через саму работу, но вот более подробная артикуляция кажется значимой.

Сергей: Возможно, слабость моего проекта заключается в том, что он туристичен. То есть, я приезжаю в Центральную Азию и, иногда с ошибками, могу рассматривать то, что происходит, поскольку источником в этом произведении для меня стал интернет. Я не был раньше в Бишкеке, не мог приехать и сделать длительное исследование. Именно поэтому в рамках концепции я заранее собрал информацию доступную в интернете, набирая слова «экология», «Бишкек», «Ботанический сад» и прочие; поместил на фон растений из Ботанического сада именно те статьи, которые меня задевали. Это и самые возмутительные, грустные для меня, но и вдохновляющие, дающие какую-то надежду.

Диана: Возможно, в этом слабость как ты говоришь, но у проекта есть и преимущество. Ты, не находясь в этом пространстве, можешь заметить вещи/явления/особенности, которые мы уже не замечаем ввиду замыленности взгляда и повседневной обыденности.

Сергей: Согласен. Говоря о «слабости» я, конечно, слукавил. Ведь изначально концепция проекта ST()RE такова, что я должен знакомиться с другими контекстами дистанционно. И это часто дает мне как художнику заметную свободу в выборе материалов и способность говорить с позиции прогрессивной дистанции.

Диана: У меня последний вопрос, но не по «теме». Помимо того, что ты работаешь как художник, ты еще являешься со-инициатором и редактором порталов Арт активист и Коллектор. Коротко посмотрев, я отметила, что они про исследование белорусского современного искусства, его осмысление и определенное архивирование. Почему ты занимаешься развитием порталов и в чем их задача?

Сергей: В 2011 году белорусское искусство было довольно эскапировано, отчуждено от гражданского общества. Оно занималось своими внутренними художественными задачами и никак не реагировало на политические события, хотя понятно, что искусство всегда должно быть в авангарде и, в том числе, и политических мыслей. Я принял решение в течение 3-х лет отказаться от создания своего уникального художественного языка и сконцентрироваться на активизме, уже готовой активистской черно-бело-красной эстетике. За это время создал портал Арт Активист, задачами которого были изменить парадигму в белорусском искусстве, политизировать искусство, рассказать про ключевые понятия в современном искусстве, которые игнорировались в белорусском художественном сообществе, такие как: «квир-феминизм», «постколониальная теория», «искусство в публичном пространстве», «политическое искусство». Все эти термины мало проговаривались и очень важно, что за 3 года своего существования портал смог добиться определенных задач, причем практически. На практике можно заметить то, как действительно поменялся дискурс в белорусском визуальном искусстве. В дальнейшем вместе с коллегами, конкретно с Сергеем Кирющенко и многими другими работниками культуры мы обсуждали необходимость создания музея, архива, энциклопедии белорусского искусства, и, чтобы не сетовать, решили сделать это самостоятельно. Работаем над этим уже несколько лет, сделали серию крупных исследовательских выставок. Сейчас уже создана часть энциклопедии белорусского современного искусства. Мы пишем о ключевых произведениях, составляем архивы. Все это работает на то, что мы хотим создать полноценный музей современного белорусского искусства. Государство наше авторитарно, использует вертикальную форму правления, и поэтому все искусство и культура очень официозное, декоративное, беззубое, некритичное, такими же являются и музеи. То, что собрано в официальных коллекциях, а это очень много произведений, к искусству не имеет отношения. Поэтому мы взялись за самостоятельный анализ современного искусства, его опыт. Это большое дело для нас всех.

Диана: Вы делаете большое дело, как ты говоришь, что важно для осмысления. При этом вы встали в позицию тех, кто производит селекцию. Формируете энциклопедию, в которую, понятно, исходя из ваших позиций и понимания, вы что-то включите, а что-то нет.

Сергей: Да, конечно. Вот тут как раз таки можно говорить об ответственности и выборе инструмента, которым мы пользуемся, чтобы достичь какой-то объективной картинки или, хотя бы, более или менее приблизиться к ней. Мы стараемся рассматривать современное искусство в контексте того, как оно рассматривается в мире. Анализировать опыт тех, кто создавал произведения, выбирать какие-то важные вещи. Вначале довольно просто это делать, потому что первый выбор – он наиболее очевиден. Он более или менее претендует на объективную картинку, то есть, там есть имена, произведения, которые очень известны, и они не могут не быть в музее современного искусства. Как минимум, выбираем те произведения, которые имеют какие-то художественные «суперценностные» черты, но и фиксируют очень важный исторический, политический контекст того времени, когда они были созданы. Это такая дополнительная сверхзадача, чтобы произведения не были просто какими-то. Ты знаешь, что меняются эстетические качества со временем. Однако, например, произведение, за которое арестовали художника, он прошел все круги ада в карательных институциях и психологических диспансерах, попадает к нам, потому что помогает зафиксировать еще и само общество, исторический контекст, его здоровье и эмоции. Мы не только пишем о произведениях. Еще мы делаем небольшое исследование, в котором объясняем, почему это произведение важно для Беларуси, для нашего контекста, для искусства, может быть для искусства в целом. Особенно, для исторического контекста того времени, когда оно было создано и как оно было важно для современников и самого художника. На эти вопросы мы стараемся отвечать в каждом исследовательском тексте.